Театральные переходы шли на уровне полуподвала. За одной из дверей легковесно пиликала скрипка. Скрипку Свечников не уважал за ненатуральность звучания, предпочитал гитару. Сам умел играть на ней романс «Ни слова, о друг мой, ни вздоха, мы будем с тобой молчаливы» и все кавалерийские сигналы на одной струне.

Он толкнул дверь, скрипка умолкла. На вопрос, где можно найти Казарозу, толстый еврей во фраке и в подштанниках стукнул смычком в переборку.

– Зинуль! К тебе!

В соседней уборной спиной к двери сидела перед трельяжем маленькая женщина в шелковом халате, со сколотыми на затылке пепельными волосами.

Зеркало было с трещиной, с мушиной пачкотней и облупившейся амальгамой, но даже в нем Свечников заметил, как изменилась она за эти два года. Увяло лицо, впадины прорезались под скулами, большое коричневое пятно появилось на шее. Она привычно спрятала его, сведя у горла отвороты халата. Лишь волосы остались прежними. В бьющем сверху солнечном луче они были подернуты обволакивающей сердце дымкой.

Восьмилетним мальчиком Свечников так же смотрел на соседскую девочку, мечтая не о том, чтобы когда-нибудь жениться на ней, а чтобы она каким-то чудом вдруг оказалась его сестрой.

– Здравствуйте, Зинаида Георгиевна, – сказал он, напирая на ее отчество, которое в афише не значилось.

– Почему без стука? – спросила она у его отражения.

– Я стучал, вы не слышали… Не узнаете меня?

Она повернулась, всмотрелась и молча покачала головой.

– «Розовый домик», «Алиса, которая боялась мышей», – начал перечислять Свечников песни ее славы, – «Андалузская гитана», «Ласточка на карнизе»…

– У вас есть мои пластинки?

– Есть, но я слышал вас и на сцене.

– В пятнадцатом году, да? В Летнем театре?